того, что пропавшая приехала в Кроли и… там осталась.
Знакомые Дюран-Декон и персонал «Онслоу хоутел» опознали находку: именно с этой сумочкой Оливия отправилась на встречу с Джоном Хейгом.
Тщательное изучение сумочки позволило криминалистам доказать, что разорванная красная полиэтиленовая полоска, найденная во дворе флигеля, была первоначально нашита с внутренней стороны сумочки и впоследствии оторвана вместе с подкладкой. Но особую ценность этой находке придало обнаружение в её боковом кармане… отпечатка пальца Дюран-Декон. Тот факт, что Хейг распоряжался вещами исчезнувшей женщины (сдал в химчистку её пальто, заложил в ломбард драгоценности, бросил рядом с арендованным флигелем сумочку) однозначно привязывал его к её судьбе. Даже если бы Хейг и решился в одночасье отказаться от всех сделанных признаний, следователи теперь могли доказать, что встреча Хейга и Дюран-Декон после обеда 18 февраля всё же состоялась.
Результаты работы криминалистов давали обвинению шанс на победу в суде.
Генеральный прокурор Хартли Шоукросс, лично курировавший ведение расследования, ознакомился с заключениями экспертов и принял решение добиваться осуждения Хейга. Впрочем, для того, чтобы судебная перспектива стала реальностью, необходимо было получить заключения врачей о психической полноценности обвиняемого и его способности отвечать за совершённые поступки.
Обвиняемого обследовали в общей сложности 12 психиатров. Их мнения свелись к трём несхожим между собой заключениям, на чём следует остановиться подробнее.
Большая часть обследовавших Хейга специалистов — 7 из 12 — считали, что обвиняемый не являлся вампиром, человеческую кровь никогда не употреблял и никакой потребности в этом не испытывал. Дело в том, что все достоверно установленные случаи вампиризма непосредственно связаны с сексуальными девиациями. Не существует несексуальных предпосылок к употреблению человеческой крови (в этом отличие вампиризма от каннибализма). Но внимательные наблюдения за Джоном Хейгом привели психиатров к заключению о его весьма низком либидо. Он не имел постоянных сексуальных партнёров; но он также не имел и случайных сексуальных партнёров. У Хейга была как бы официальная «невеста» — Барбара Стефенс, с которой он общался почти шесть лет, но дальше прогулок в парках и посещений кинотеатров их отношения не заходили.
Барбара Стефенс производила впечатление умной, хорошо воспитанной и даже утонченной девушки. Она безусловно была привлекательна и уж точно её нельзя было назвать дурочкой! По совокупности этих входящих данных журналисты не могли поверить в то, что Барбара ничего не знала или хотя бы не подозревала о чудовищных преступлениях её формального ухажёра. Журналисты как и большинство прочих обывателей не понимали того, что Барбара являлась важным элементом социальной мимикрии убийцы, одной из составляющих его «маски нормальности», но никак не соучастницей и уж тем более не вдохновительницей его чудовищных деяний.
Наивная романтическая Барбара полагала, что когда-нибудь она создаст с Хейгом семью, но психиатрам было совершенно очевидно, что этого не случится. Хейг не имел потребности в семье (поэтому не разводился с первой женой), и более того — он даже не имел потребности в сексе. Барбара Стефенс считала отношения с Джоном Хейгом весьма доверительными и давно была готова уступить возможным мужским посягательствам, но за все годы знакомства она этих посягательств так и не дождалась. Специалистам было очевидно, что мужчина с таким низким либидо не может быть вампиром. А стало быть, все рассказы Хейга о непреодолимом влечении к человеческой крови, видениях окровавленных деревьев и тому подобном — мистификация. Хейг, безусловно, был нравственным уродом, человеком с размытыми представлениями об этике и человеческой духовности, но он ни в коем случае не мог считаться душевнобольным человеком. Наличие ясной памяти, способности анализировать свои действия и планировать наступление желаемого результата делало Хейга юридически ответственным за свои поступки.
Другая часть врачей-психиатров — в числе 4-х человек — соглашалась с первой в том, что вампиризм обвиняемого являлся лишь мистификацией, призванной обеспечить ему уклонение от уголовного суда. Но, несмотря на то, что Хейг вампиром не был, его всё же следовало признать душевнобольным человеком. То равнодушие, с которым Хейг уничтожал хорошо знакомых ему людей, побуждало специалистов видеть в нём элементы прогрессирующей шизофрении. Хейг, с каждым годом всё более ощущавший свою инаковость, превратился в «духовного отщепенца», человека, не живущего жизнью людей и эмоционально от них очень далёкого. Эта группа экспертов полагала вопрос об ответственности Хейга вынести на суд, рекомендовав при этом присяжным выбрать помещение обвиняемого в клинику тюремного типа.
Наконец, третий взгляд на Хейга представил психиатр Генри Йеллоулис (Henry Yellowlees). Это был весьма почтенный специалист, сын известного в Шотландии психиатра. Кстати, его собственный сын — Генри Йеллоулис-младший — впоследствии станет главным психиатром Великобритании и будет оставаться в этой должности 11 лет. Уважаемому психиатру к моменту суда над Хейгом исполнился 61 год. Он занимал должность главного консультанта по психиатрии группы Британских войск во Франции и ФРГ (т. н. Британская Рейнская армия) а, кроме того, являлся профессором Лондонского университета. В первую неделю июля 1949 г. Йеллоулис пять раз приезжал в тюрьму для встреч с Хейгом и пришёл к заключению, что последний является параноиком. Диагноз Йеллоулиса открывал перед Хейгом лазейку для признания его невменяемым. К заключениям психиатрических экспертиз еще придется возвратиться в другом месте, пока же следует обратить внимание на весьма колоритный образ Барбары Стефенс. С семьёй Стефенсов Джон Хейг познакомился после второй тюремной отсидки. Устроившись на работу бухгалтером, Хейг не имел жилья в Лондоне, и его коллега по работе — Стефенс — предложил пожить в своём коттедже. Стефенс имел двух дочерей на выданье, и симпатичный аккуратный Хейг (пусть даже и с двумя отсидками!) казался неплохой партией.
Джон Хейг вроде бы подал старшей из дочерей — Барбаре — надежду на серьёзные и глубокие отношения. Впрочем, слово «надежда» вряд ли подходит в этом случае; гораздо точнее будет сказать «иллюзия». Эти иллюзорные отношения грели до поры душу Барбары Стефенс, но после разоблачительных публикаций в «Дейли миррор» глаза её открылись. Она пришла на приём к инспектору Мэхону и попросила его разрешить встречу в Хейгом. Уже после завершения «дела Хейга» она рассказала о том, что последовало за этой просьбой.
Встреча была разрешена, и Барбара явилась в тюрьму, чтобы поговорить с бывшим ухажёром. Хейга она нашла в прекрасном настроении и абсолютно спокойным. Перед ней был человек со спокойной совестью, которому было нечего бояться! Барбара поинтересовалась у Хейга: совершал ли он все те преступления, о которых написали в газетах? Хейг, улыбаясь, кивнул: «Конечно, ведь я сам об этом рассказал!» Барбара Стефенс была поражена ответом и спросила, почему же он не покончил с ней. Тут уже удивился Хейг; безмотивные убийства он всегда считал верхом глупости.
Как бы там ни было, отношения Барбары Стефенс и Джона Хейга после этой встречи отнюдь не прервались. Женщина стала навещать
